- Юрка! Юрка, засранец! – несется женский голос из открытого окна на втором этаже, - Юрка, отлынь от маво белья, сволочь. Опять мне стирать. Матери скажу чтоб выпорола! – орет Клавдия Ивановна, - Ишь, выискался, уйди сказала! Так и сдалось Юрке, тощему шустрому одиннадцатилетнему пацану, Клавкино белье. Он к трубам идет, на которых бельевые веревки натянуты. Трубы у нас во дворе сварены буквой «т», на буквенной перекладине понатыканы штыри для веревок, в трубах с вечера прячутся синицы. Если подпрыгнуть, подтянуться, привязать с одной стороны пакет, а с другой потыкать в трубу прутиком, можно поймать синицу. Потом выпустить, - синица в руках все равно вещь бесполезная. Для красоты только. Но теперь Юрке придется ждать когда Клавка отвернется. И от...

Продвинутые у нас старики. Но не толерантные ни фига. Я, кстати, тоже не толерантный. Вот только что, стою, как всегда, в вагоне метро у дверей напротив выхода. Сильно место определил, по-другому никак не скажешь. А по правую руку от меня сидит сухонькая такая бабулька. Причем натуральная бабулька, а те которым семьдесят курят в сторонке пока, потому что этой некурящей лет девяносто с хвостом от удава. Вертлявая - жуть просто. Ну сидит и сидит. Ерзает, головой вертит и зыркает весело по сторонам. Давки нет, но...